— На роль беременной потерпевшей, — говорю я.

— Я уже понял, — оглядев меня, заявляет симпатичный блондин с куцей бородкой, похожей на кучерявые отростки кукурузного початка. — Что за х…ня! На площадке бардак! Что вы опаздываете на два часа?

Я набираю побольше воздуха и уже открываю рот, чтобы выплеснуть негодование: я опоздала всего на 15 минут. Но меня вовремя перебивает подбежавший оператор:

— Леша, давай уже с местом определимся. Где в парке камеру ставить? Ты же у нас режиссер!

Я закрываю рот. Кричать на режиссера, который заочно утвердил меня на роль, по меньшей мере глупо. После нескольких часов кастинга даже роль жертвы в низкопробном сериале кажется маленьким шагом к красной дорожке в Каннах.

Кастинг-лотерея

А начиналось все с кастингового агентства. Пятнадцать железных неудобных стульев, на всех не хватает. Я, подняв коленку, пытаюсь заполнить на ней анкету — пропуск в сериальный мир. Контору по набору актеров, по большей части непрофессиональных, я нашла по объявлению в интернете, где розовым по белому было написано: «Если ты артистичен, уверен в себе и мечтаешь сниматься в сериалах, то здесь у тебя все получится». Объявление обнадежило не только меня. В коридоре толпятся 30 женщин — и ни одного мужчины.

— Есть здесь профессиональные актеры? — кричит кастинг-менеджер на весь коридор.

Дамы переглядываются и затихают. Я непроизвольно опускаю глаза в пол: неприятно чувствовать себя дилетантом с детской мечтой стать актрисой. Но, по всей
видимости, здесь все такие.

Три учтивые тетушки неопределенно-приятного среднего возраста, на первый взгляд обычные домохозяйки, подпирают обшарпанную стенку. Одна из женщин уступает место полноватой старушке. Пожилая дама по-девичьи хлопает мохнатыми от переизбытка туши ресницами и поправляет взбитый воздушный начес из негустых выжженных пергидролем волос.

— Ой, успела все же, — радуется женщина, сжимая в руке анкету. — Я думала, уже не попаду. Сегодня практически не спала. Всю ночь в массовке просидела.

— Как это всю ночь в массовке? — удивляюсь я.

— Ну, там подряд три передачи снимали. Тоже про суд, — пытаясь справиться с одышкой, объясняет дама. — Меня с массовки этой и направили сюда. Здесь, говорят, больше платят.

— Конечно, больше. В массовке за 12 часов только 700 рублей дают. И в перерывах одними печеньями кормят, — вступает в разговор женщина в норковой шапке. — А если это шоу какое-нибудь там, с Малаховым к примеру, то вообще хлопать нужно, кричать, когда тебе говорят, или подпевать заставляют. В общем, веселье изображать. А как его изобразишь, если с утра ничего не ел и сидишь там уже двенадцатый час.

— А я всегда веселюсь. Это же работа, и меня всегда камера выхватывает, — хвалится блондинка с начесом. — А на судах нужно в дело вникать. А то скучно совсем будет. Вот вчера одна женщина из массовки у нас на передаче заснула. Выгнали. Со мной такого не случится. Я в 17 лет поступала в Щукинское училище. Провалилась. А на пенсии воплощаю мечту. И приработок опять же.

В анкетной строке «фильмография» у меня прочерк. Боюсь, откажут — без опыта могут не взять. С телевизионным миром меня роднят лишь несколько написанных мною сценариев судебных ток-шоу, где в течение часа в бутафорском зале суда выступают свидетели, адвокаты и обвинители в форме. У каждого канала есть свой проект о судебном процессе. И каждый набирает для него непрофессиональных актеров. Телезрителям эти истории презентуют как реальные случаи из жизни. Продюсеры и актеров с удовольствием выдавали бы за подлинных участников событий, но после разоблачения программы «Окна» в это уже никто не поверит.

На некоторых каналах для пущей завлекательности истории «из зала суда» начали иллюстрировать художественной ретроспективой событий и выдавать эту смесь стилей за сериал. На такой вот сериал и шел кастинг. Показывать его должны были по НТВ. По отсутствию профессиональных актеров на кастинге нетрудно было догадаться, какого качества будет готовый продукт.

— Сколько вам лет? — неожиданно спрашивает меня кастинг-менеджер, выглянув из своего кабинета.

— Уже 29, — правдиво отвечаю я.

— Да, а по сценарию у нас там 26 лет героине. Но в принципе сойдете. Милую и хорошую девушку сыграть сможете, которую всем жалко будет?

— Да, — приятное чувство некоторой исключительности заставляет меня улыбнуться.

Кастинг-менеджер медлит, опять оглядывает все наше сборище и снисходительно заявляет:

— Дорогие мои барышни, ролей больше не осталось. Я вас, конечно, всех могу принять, но лучше приезжайте в следующий четверг, когда у меня сценарии появятся и я буду знать, кого мне выбирать на следующую неделю. Как вы понимаете, звонить я никому не буду, а выберу героев из тех, кто будет сидеть в коридоре в следующий четверг.

Женщины ерзают, горестно вздыхают, но никто не покидает обшарпанного коридора. В кабинете кастинг-мене­джера на краешке полуразвалившегося кресла сидит моя соперница — темноволосая девушка по имени Лариса. Кастинг-менеджер оценивающе смотрит на нас.

— Ну, давайте, зайки, покажите, на что вы способны, — как-то фривольно начинает она и углубляется в чтение наших анкет. Я немного нервничаю, как будто в анкете между строк вписаны все мои недостатки. Пытаюсь внушить себе мысль, что мне неважно, попаду я в телевизор или нет. Но желание победить сильнее.

Кастинг-менеджер нажимает кнопку камеры и просит меня встать к стене.

— А теперь изобрази гнев, — командует она. — Поругайся, давай!

У меня сами собой начинают выкатываться слова, как внутреннее рыканье при горловом пении, а под них руки взлетают в нервных жестикуляциях.

— Сколько это может продолжаться?! Все! Хватит с меня! — ору почему-то я, чувствуя, что могу громче и убедительнее, но специально торможу себя, стараюсь не переусердствовать. В коридоре все слышно, каждый раз при таких криках очередь хихикает, но как только становишься к камере, про это сразу же забываешь.

— Хорошо, — прерывает меня кастингующая. — А теперь изобрази, что ты очень расстроена, расплачься.

На мое удивление со словами «больше ничего не хочу» нижняя губа моя по-детски оттопыривается, и из левого глаза медленно выкатывается слеза. «Все, пора в отпуск. Это клиника, неустойчивая психика», — думаю я, потирая щеку.

— Ну, ладно! Кричать и плакать мы все умеем, — обрывает мой слезопад менеджер. — А теперь вам предстоит сыграть роль такой мягкой, хорошей девушки, которая восемь лет ждала ребенка и тут наконец забеременела. Но при родах врачи ее убивают. Правда, сценария у меня нет, потому что интернет выключили. Поэтому слова придумайте сами.

— То есть слова для убитой беременной потерпевшей? — переспрашиваю я, пытаясь представить, что героиня в таком состоянии может сказать.

— Ну, что-нибудь, зайки, придумайте. Я вас на камеру запишу, и режиссер на вас посмотрит.

Меня и Ларису опять выпроваживают в коридор. Моя конкурентка ходит вдоль кресел с неловкой улыбкой на лице, периодически театрально запрокидывает голову и замирает в позе выпускницы школы перед ЕГЭ. Я настраиваюсь на позитив, пытаюсь из себя выжать милейшее существо. Но сильно отвлекают звуки — в кабинете все по очереди громко кричат, пользуясь нескончаемой вереницей незамысловатых ругательств. Наконец зовут нас.

— Ну, что скажете, заиньки? Готовы? — в привычной манере начинает кастинг-менеджер. Мы киваем головами. Мое сердце начинает работать ритмичнее. — Тогда вставайте опять к стене. Черт, ни одного мужчины нет, чтобы вам подыграть! Давайте вы будете меняться друг с другом.

Мы встаем у стенки, как радикально лесбийская пара. Я обнимаю Ларису, кладу голову ей на грудь, а руку — себе на живот, увеличенный с помощью шапки и шарфа, представляю, что рядом со мною мужчина из моего воздушного замка, и лепечу:

— Как же я рада, любимый, что мы вместе и у нас скоро появится ребенок…

— Достаточно. Я думаю, режиссер выберет вас, — прерывает меня кастинг-менеджер, тыча в мой шапочный живот пальцем. — Ждите звонка.

— А когда съемки? — недоуменно улыбаясь, спрашиваю я.

— Послезавтра утром.

Беременная потерпевшая

Я бегу на свои первые съемки. Опаздываю и сильно нервничаю, потому что сценарий мне так и не прислали. Я до сих пор не знаю, что придется изображать в кадре и кто убивает мою героиню. Накануне по телефону мне продиктовали только адрес и сообщили, что за съемочный день заплатят 1800 рублей, а если бы дали сыграть главную роль, тогда бы три тысячи.

Прибегаю по указанному адресу, оглядываюсь по сторонам и вижу, как рядом в парке трое бородатых мужиков носятся с камерой.

Режиссер Алексей наконец вручает мне сценарий. Из короткого описания я понимаю, что история про убийство, причем двойное. Сначала на операционном столе погибает моя беременная героиня, а через несколько месяцев доктора, который ввел по ошибке смертельный раствор, сталкивают в котлован и там душат фонендоскопом. Во всем подозревают, конечно же, моего сценического мужа и сажают его за решетку, откуда он и выступает весь судебный процесс. На самом же деле оказывается, что анестезиолога по заказу главного врача убил какой-то наркоман, потому что тот отказался заниматься наркобизнесом — списывать препараты.

Сцен у меня немного, да и слов в них тоже. В первой сцене мне нужно сказать всего две коронные женские фразы: «Я сегодня была в женской консультации. Они подтвердили: я беременна». Такое запомнить можно и без сценария, и актерское образование необязательно получать.

Все актеры ждут начала съемок в машине. Холодно. Водитель бережет казенный бензин. Все понимают, что звездами этот проект точно никого не сделает.

На переднем сиденье коротают время трое мужчин.

— А я буду вашим мужем! — неожиданно заявляет парень с маленькими глазками, большим горбатым носом и жидкими соломенного цвета плоскими волосиками.

Признаться, такие редкие решительные высказывания меня обычно радуют. Но на этот раз эффект получается обратным. Мой сценический муж оказывается профессиональным актером: закончил не очень популярный в киношной среде Славянский университет, снимался во многих сериалах.

— Пять раз играл оперативника, три раза — следователя прокуратуры и два раза — потерпевшего. А один раз — убийцу. И так, по мелочи, примерно в пятнадцати разных сериалах, — хвалится Андрей.

Остальные похвастаться таким богатым опытом съемок не могут. Тридцатисемилетний Алексей, которому выпало играть моего убийцу, месяц назад приехал из Красноярска покорять голубой экран. Но экран сопротивлялся: кроме судебных проектов, ничего не предлагали. Я честно признаюсь, что это мой первый опыт. Актеры вздыхают:

— Ничего, все начинают с убитой проститутки. Это классика. Тебе еще повезло, что ты говоришь в кадре, — ободряет меня улыбчивый Андрей.

Съемки начинаются через три часа после запланированного часа Х. По железным рельсам ездит камера. Сбоку за нами ходит звукооператор с большим мохнатым микрофоном.

— Так, значит, репетируем, потом сразу снимаем. Отходите вот к тому дереву, доходите до этого места, и тут пошел текст про беременность, — отчерчивая на снегу небольшой сигнальный круг, командует режиссер. — Потом ты ее поднимаешь и радостно кружишь. Вот так.

Режиссер неожиданно подхватывает меня под самые коленки и начинает кружить. От боязни высоты я кричу. Кажется, что я — кукла и меня дергают за тонкие веревочки.

— Все понятно? Поехали, — говорит Алексей.

Мы с Андреем отходим к дереву. Идем на камеру. Я сама чувствую, как непроизвольно неприлично виляю бедрами. Вот, оказывается, как действует направленный на тебя объектив. Я довольно улыбаюсь, пытаюсь быть естественной, несмотря на то что за тем, как я иду и говорю, наблюдают 15 человек.

Делаем еще несколько дублей. Вместо деревянной хлопушки в камеру подсовывают электронный айпад, на котором изображена хлопушка, как и полагается, с номером сцены и дубля. Нас снимают с разных сторон. Каждый раз переставляют камеру. Я, как мантру посвящения в мир кино, повторяю на камеру, что беременна, и меня за это опять подхватывают на руки и кружат, а я смеюсь.

Квартиросъемки

Большая светлая трехкомнатная квартира в Чертанове с икеевской мебелью и посудой. Здесь будут снимать несколько сцен из жизни двух разных семей: моей беременной героини — в гостиной и анестезиолога — на кухне. Повсюду в рамочках висят семейные фотографии хозяев — улыбающаяся девочка лет восьми и ее веселая мама на фоне Эйфелевой башни. Что их заставило сдать квартиру под съемки? Андрей говорит, что за такую квартиру платят минимум десять тысяч рублей за съемочный день.

Директор по актерам, молодой парень, приходит последним. Из пакета достает бутылку виски и несколько упаковок колбасной нарезки. Съемочная группа лазает по шкафчикам в поисках ложек, вилок и соли. Виски пьют украдкой, не предлагая актерам.

Хрупкая костюмерша Динара и шкафообразный добрый реквизитор Валентин пытаются смастерить мне накладной живот. Валентин притащил из магазина большой кусок поролона и, прищуриваясь одним глазом, водит черным маркером по пористой поверхности, пытаясь угадать, как это все соединить с моим настоящим животом. Наконец две огромные поролоновые нашлепки начинают приматывать ко мне скотчем. Живот получается неровным, кое-где с буграми от завернувшегося скотча, всплывающими неожиданно, как комки в манной каше.

— Чего вы там так долго? — кричит из соседней комнаты режиссер. — У нас все уже готово. Где живот?

— У нормальных людей на это девять месяцев уходит, а ты хочешь, чтобы я тебе за 15 минут соорудил, — отвечает ему Валентин.

— Макс, сходи, помоги, ты же в прошлом ветеринаром был. Единственный среди нас медик, — говорит режиссер своему бородатому помощнику.

В комнате появляется Максим, несколько раз надавливает на бутафорию, отчего я делаю два непроизвольных выдоха, и воодушевленно кричит: «Все, готово!» В затянутом в поролон положении дышать трудно, как в корсете, только визуально эффект противоположный.

Перед камерой я усаживаюсь на диван. Сидеть неудобно, в коленки упирается бугристая поролоновая подушка.

— А ты ее руками прикрывай, чтобы в кадре не было особенно видно неровностей, — говорит Максим.

— Как же его не будет видно? — удивляюсь я. — Мы же только этого и добиваемся.

— Ноги пошире сделай. Моя жена всегда сидела не соединяя ног, — командует Максим.

Как будто куклу на подушку усадили — все решают за меня: как двигаться, как улыбаться, как говорить. Просто не перевоплощение, а какая-то полная потеря индивидуальности. Вылепливаю на лице приторную милоту, чувствую, как глаз начинает подергиваться от переизбытка сладости, а внутри делается противно. Режиссеру нравится.

В квартире траурно тихо. Световик, директор по актерам и шоферы мирно спят на хозяйских кроватях. Остальные, уныло позевывая, наблюдают за процессом. Чувствуется, что никому не нравится то, что они делают, что проект все считают отстойным.

С каким-то чувством ненужности, скомканным, как бугорки на моем бутафорском животе, возвращаюсь домой. Снова связываться с такими проектами больше не хочется, даже за три тысячи за съемочный день. В голове вертятся чьи-то слова о том, что сняться в плохом фильме — все равно что плюнуть в вечность.

Не наяривай!

Теперь я сама кастинг-менеджер. Работаю весь день вместе с директором кастингового агентства Ольгой, выбираю актеров на роли.

Я сижу в уголке и внимательно всматриваюсь в соискателей. Примеряю, на что они могли бы сгодиться. Прикидываю, какой будет картинка на экране, если взять перекрашенную блондинку или сидящую в коридоре жгучую брюнетку. Претенденты это чувствуют, заискивающе улыбаются и робко интересуются, есть ли что-нибудь для них. У меня начинает сам собой задираться нос, как будто в кино самые главные — кастинг-менеджеры.

День предстоит трудный. В коридоре около сотни претендентов. Все зубрят роли, которые мы успели раздать. И хотя на стенах агентства написано «Кастинг только для профессиональных актеров», дверь атакуют все подряд. Край стены в комнате задекорирован темно-серой бумагой, как в доперестроечном фотоателье. У стены стоит стул, на который направлена маленькая камера. Напротив усаживается Ольга с кипой сценариев.

В кабинет с широкой улыбкой вваливается актер Александр, держа в руке букет ромашек. Я пытаюсь вспомнить, где я могла его видеть: лицо знакомое, а фамилию никак не вспомню. Александр протягивает букет Ольге и смеется. Я понимаю, что актер подмазывается, видимо, хочет заполучить роль получше.

— Ой, новый человек в агентстве, — радостно восклицает он, столкнувшись со мной в коридоре. Я многозначительно молчу. Улыбаюсь. — Надо вам что-нибудь подарить, чтобы вы меня лучше запомнили.

Он быстро вытаскивает из рюкзака маленькую брошюрку стихов собственного сочинения под названием «Генитальный юмор». Я раскрываю миниатюрную книжицу на середине и сразу же натыкаюсь на душераздирающие строчки: «Ты не просто так п..да, ты — очей моих звезда». Да, Александра я теперь действительно вряд ли забуду. Я даже чувствую себя обязанной помочь ему очередной раз появиться в кадре — мини-взятка действует. С учетом ромашек для директора кастингового агентства, видимо, у него все будет хорошо.

— Как рот открывают, я сразу слышу, на что они годятся и есть ли у них актерское образование, — говорит Ольга. — Курсов сейчас развелось… Понавыпускают — ничему не учат. Так, одна бумажка. А они себя профессионалами чувствуют. Нет у них живой речи. А начинаешь их записывать, так они со знаками препинания говорят. Или снимутся в этих передачах про суд и считают себя звездами, приходят в сериалы. Думают, на этом можно заработать и прославиться.

Я краснею, чувствуя себя голым королем в момент разоб­лачения. Кажется, Ольга догадывается, что я сама из таких.

В комнату вваливается крупный мужик под пятьдесят, улыбается, сверкая своим металлом.

— Роль бандита сыграете? — интересуется Ольга.

— Какой разговор, Оленька, — заискивающе лепечет мужик. Поглядывает на меня, угодливо улыбается.

— И этот профессиональный? — шепотом спрашиваю я Ольгу.

— Этот — бывший боксер. В актеры кто идет? Хлюпики разные, мало настоящих больших мужиков. Приходится делать исключение. Фактура хорошая, вот и есть шанс. Еще не хватает стариков, старушек. Их тоже без образования берем, — объясняет Ольга. — А вот женщин пруд пруди. Шанс пробиться есть только у красивых. Здесь внешние данные много значат.

Ольга читает за следователя, боксер — за бандита. Мужик сидит с надменной физиономией, с задором, как нетрезвый активист на демонстрации, и тарабанит роль. Я начинаю понимать, чем профессионализм отличается от самодеятельности. Действительно, внешне все вроде бы то же самое — и по фактуре, и по интонации, но Станиславский явно произнес бы свою коронную фразу. Похоже, на экране лучше все же появляться, отучившись у мастеров.

— Не наяривайте! — восклицает Ольга. — Зачем так переигрывать? Я должна видеть не актера, играющего роль, а персонажа. Понимаете разницу?

Мужик хмурится. Видно, что критика ему не нравится.

— Пойду еще потренируюсь, — заявляет он, хлопнув дверью.

— Из массовки. Не переделать, — недовольно хмыкает Ольга.

На здешнем диалекте «массовка» — это все те, кто не имеет актерского образования. Курсы не в счет, от них Ольга тоже нос воротит.

— А разве в сериалы не попадают непрофессиональные актеры?

— Только на роль «подай, принеси»! Или в исключительных случаях. Тут уж популярным не станешь, — говорит Ольга. — Профессиональных актеров в год выпускается несколько тысяч, и еще приезжают из регионов на кастинги и съемки. Правда, на дешевые сериалы идти не хотят. И еще есть сериалы, где нельзя одного актера использовать дважды. Вот в «Адвокате» мы уже четыре тысячи героев отсняли. Иногда и из массовки брать приходится.

В соседней комнате оператор группирует отснятый на кастинге материал, чтобы показать его режиссеру. На мониторе мелькает калейдоскоп портретов. На одну роль 70 претендентов.

— И всех режиссеру приходится отсматривать? — интересуюсь я.

— Нет, я иногда сама выбираю троих, а уж потом на них смотрит режиссер. Но окончательное слово за продюсером, — вздыхает Ольга. — Поэтому у нас на экране осталось только коммерческое кино. Все думают, как бы побольше заработать и поменьше потратиться на актеров. Вот и включились в криминал. Сначала, конечно, такие серии приносили много денег: больше аудитория — больше рекламы. А теперь и альтернативы не осталось: смотри только про бандитов и ментов. Вон сейчас на РТР отсняли комедию про жизнь семьи, так у нее бешеный рейтинг. А все потому, что тема другая, сюжеты некриминальные.

Я ухожу из кастингового агентства с неприятным ощущением, будто поучаствовала в создании какой-то дурной, искаженной проекции мира, где кровь льется рекой и смысл жизни только в непримиримой войне следователей и преступников, оставляющих множество жертв. Картинка эта, ко всему прочему, еще и отличается плохим качеством. Радует только, что из-за актерского непрофессионализма ей никто не верит. Черт возьми, а сама-то старалась, чтобы поверили!

Включаю телевизор, переключаю с канала на канал. Везде имитация борьбы — политической, судебной, физической. Вспоминаю про выходцев из массовки, которым все равно, кого играть — бандитов или жертв, про продюсеров, которые радуются, что платить за эту игру можно чисто символически, благо желающих засветиться на экране масса. Думаю про зрителей, которые, придя с работы, включают телик и вместе с ужином начинают поглощать кровавые истории, разыгранные безработными и пенсионерами.

Я говорю себе: «Стоп! Все это ненастоящее!» Но выключить телевизор почему-то не могу. Хочется досмотреть, кто же победит.


Источник: http://rusrep.ru/article/2011/03/30/TV/